?

Log in

Новой работы Константина Лопушанского его преданные зрители, -а у этого режиссёра есть устойчивый круг почитателей,(о чём ниже) ждали больше шести лет. Картина «Роль», показанная сначала на Московском кинофестивале, и к изумлению даже тех, кто принял фильм кисло, ничего не получила, всё-таки вышла в прокат в октябре. Буквально только что прошел её фестивальный показ на «Листопаде» в Минске. Будем ждать результатов. В своих многочисленных интервью, предварявших российскую премьеру, автор много и охотно комментировал свой фильм, чего не наблюдалось со времён «Посетителя музея». Создаётся впечатление, что мастер словно не уверен в том, что будет понят правильно. И – как в воду глядел: очередной поклонник киноизображений красного террора, показанного вплоть до 60-х годов в советском кино только «с правильных позиций», обидевшийся на сильнейшую сцену расстрела заложников, названных диверсантами, в интернет-ресурсе «Кино-театр-ru» нарёк создателя фильма «Мастером депрессивных киноподелок», не замечая противоречия в терминах. Исполать.
Моё отношение к фильму «Роль» определяется одной фразой. Наконец-то Лопушанский сделал фильм, которым можно не только восхищаться (например, изобразительной культурой), или оригинальностью сценарной мысли (здесь у него были и есть сильные соавторы и единомышленники, в данном случае – Павел Финн), но создал картину, которую можно ПОЛЮБИТЬ. А настоящая любовь беззащитна. Доказывать, что картина отлично сделана, что Максим Суханов в главной роли гениален , -давно не было такого исполнения на отечественном экране-, что в ней есть как минимум, несколько пластов, что она, как максимум, своевременна, - кто будет спорить с тем, что в нашей социальной реальности имеет место реванш за упущенную свободу 90-х, - а её вообще не должно было быть, - всё это вполне ясно. И сформулировано многократно коллегами в откликах на картину. Выделю глубокую рецензию Нины Спутницкой в «Искусстве кино» (20013г., № 9), к которой с удовольствием отсылаю читателя. И если всё-таки хочется ещё раз вернуться к фильму, то прежде всего вот почему: перед нами – квинтэссенция – нет, не прежних работ режиссёра, хотя первоначальный замысел «Роли» - аж 30-летней давности, и перед нами, стало быть, заветная авторская идея, а его ФИЛОСОФИИ ИСТОРИИ. Ни больше, ни меньше. «Роль» - никакая не стилизация, хотя мастерство реставратора вполне конкретной исторической эпохи, т.е. конца военного коммунизма и начала НЭПа , выше всяких похвал, а попытка ответить на вопрос, почему мы, как заколдованные, кружимся в одном и том же порочном круге «революция-частичная реставрация (иногда по недоразумению именуемая «либерализацией»)-реакция-погром (который, обзаведясь мотивировками, подаётся как восстановление справедливости)»?. В сущности, эта философия истории параллельна другому ответу, данному покойным Алексеем Германом в картине «Трудно быть богом», (даст Бог – выйдет), и полемизирующая с этим ответом. В частности, рецензенты уже заметили, что эпизод с расхристанной бабой в поезде, по ходу «исповеди» меняющей личины, - прямая параллель предельно исповедальному монологу лётчика (тоже произнесённому в вагоне), сыгранному Алексеем Петренко. Но это не столько спор, сколько разные ответы на один и тот же вопрос.
Дело не в нашем «средневековом сознании», хотя оно, как говорится, имеет место быть, и в фильме Германа явлено с запредельной ясностью, доходящей до галлюцинации. Дело, по Лопушанскому, в том, что жизнестроительная культура Серебряного века, заново открытого в 70-е-80-е годы века ХХ-го (а Лопушанский – современник и наблюдатель этого процесса, что видно уже в образности его дебютной картины «Соло», где ясен конфликт Блокады против Культуры), может сыграть дурную шутку с теми, кто готов вживаться в иные исторические эпохи, -свою, единственную и неповторимую, теряя из виду. У Германа – трагедия ОНТОЛОГИЧЕСКАЯ, бытийственная. И, стало быть, внешняя по отношению к объекту, наблюдаемому снаружи. Когда разграничить историю и её иллюзию невозможно, так как реально – всё, - и соответствующим образом воссоздаётся мастером . У Лопушанского трагедия ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ, внутренняя, состоящая в том, что герой соглашается и даже рвётся в неподлинность, надеясь, что реальность сама предоставит ему самые правдивые декорации для исторического спектакля, из которого он волен будет уйти, когда опустится занавес. Как сказал по этому поводу Василий Розанов в «Апокалипсисе нашего времени», - «ЖЕЛЕЗНЫЙ».
В этом смысле главная сюжетная инверсия фильма в том, что конкретное время, ИЗ КОТОРОГО уходит герой, на наших глазах по ходу фильма оборачивается эпохой, где гражданская война, оказывается, не имеет конца. А роль – имеет. Герой в финале теряется в снегах, замерзает, как Рафал в «Пепле» Вайды. И, таким образом, развенчивается ещё одна иллюзия – что Историю можно переиграть, профессионально притворившись кем-то другим, вжившись в его роль, житейски оставаясь в безопасности, - будто путешествия на машине времени.
Тут следует заметить, что Лопушанский не занимается «деконструкцией» исторических мифов, без которых кинематограф не существует. Указание на это есть в первом же эпизоде картины, когда жена –финка накидывается на главного героя, перечисляя признаки депрессии, овладевшие им, - что твой аналитик, отслеживающий результаты, не догадываясь о подлинных причинах. Обвиняя мужа в пренебрежении радостями жизни (Выборг 1923-го –отнюдь не Питер 1918-го), она заявляет: «От кинематографа вы отказываетесь тоже»! Но в 1923-м человек Театра, кумир публики, ещё не знает, чем станет кинематограф в подсоветской России (фильм Льва Кулешова «Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков, весь построенный на карнавальных превращениях, вышел аккурат в 1924-м), - а так хочется преодолеть границу. Отделяющую сцену от «жизни»! Напротив, режиссёр верен себе: он продолжает исследовать самообманы утопизма, присущего как революционным (1917-1968, 1989-1994), так и послереволюционным (1969-1987, 2003-2013)эпохам. Великая и ужасная Утопия – а по-русски НИГДЕЙЯ – ушла, утопизм – остался. Просто начал режиссёр в «Письмах мёртвого человека», сделавших ему имя, - с крайней точки, - эсхатологической, обрисовав вариант Апокалипсиса, когда, как было обещано, «времени больше не будет». Потом – в «Посетителе музея», - своём подлинном шедевре, и - в неожиданной, исполненной жесточайшей самоиронии, «Русской симфонии», он исследовал разнообразные инверсии этого состояния. Возможность возвращения в Историю, была, скажем так, не исключена. Главным было – избавиться от миссионерского комплекса, подозрительно схожего с мессианским. Потом была жуткая пауза, и на рубеже столетий и тысячелетий появился мало кем понятый, и оцененный почти исключительно политически «Конец века» - прямой диагноз холодной гражданской войны. «Гадкие лебеди» - это уже анализ антиутопии, в которой властвуют две стихии: адское пламя, - и заливающий его дождь. И потом – снова пауза. И возврат к давней идее. Но уже на новом витке.
Все любители революций обещают своим глупым поклонникам «мировой пожар», - сродни тому, который Риму устроил император Нерон. Но это ещё и зрелище, - в общем, впечатляющее, - если смотреть извне. «Мировой пожар в крови, - Господи, благослови!», - как сказано в «Двенадцати» Блока, - в преддверие Ада, его Первого круга. У Лопушанского – лёд, точнее, ледяное дыхание, круга Последнего. Только в съёмной квартире с чудесной женщиной, или в кабаке, где ещё можно вести «достоевские» разговоры о смысле жизни (привет «Русской симфонии»!) Вещи и люди обретают плоть и объём. Всё остальное – туман, морось, метель, снегопад, завывающий ветер. Да ещё и вальс Дебюсси в финале – шедевр импрессионизма, уводящий в сладкую истому домашней культуры.
Это уже не гиперреализм Германа, дошедший до логического финала и исчерпанный сюрреальностью Нового Средневековья (Бердяев). Это, действительно, впечатляющее зрелище конца Утопии, завершение целой эпохи, державшейся идеей (эволюционировавшей от Шекспира до Камю) несовпадения актёров – и предназначенных им ролей. Но Тотальный театр, «театр жизни» сам найдёт, какую роль тебе подыскать в своём богатейшем репертуаре. Главное –знать, что время – пошлО.
Вчера был день рождения великого Збигнева Цибульского. Впрочем, не уверен, что он принял бы такой эпитет, - пока был живым.
Показал я своим студентам в РГГУ в рамках спецкурса "Культура кинематографа", в контексте разговора о социальных, моральных, эстетических и политических табу, и в связи с "чёрной серией", - как её полемическое преодоление, - фильм Анджея Вайды "Пепел и алмаз". Впечатление поразительное. Казалось бы, засмотренная до дыр, картина обретает новые смыслы, и видишь то, на что ещё вчера не обращал внимания.
Например. Мачек Хелмицкий просит у портье сигарету. Тот с готовностью спрашивает: "Конечно! Вам какие: американские, венгерские"?
Следует ответ: "Венгерские. Они крепче". Если знать, что за два года до выхода фильма было весьма кровавое антикоммунистическое восстание в Венгрии, реплика интересная. Тем более, что потом точно такие же сигареты попросит (уже для откровенной маскировки) старший напарник Мачека, Анджей.
И ещё. Когда Мачек приходит на встречу с Анджеем, и на его глазах уходит машина, и вот-вот на него накинется обезумевший от страха Древновский, и Мачек побежит, и нарвётся на пулю, - так вот, перед этой большой, трагической сценой, в будто проходном эпизоде тупикового (для всех) бегства, в левом верхнем углу кадра замечаешь портрет, лежащий на земле. Это портрет Болеслава Берута, - человека, который очень скоро возглавит в Польше коммунистическую власть. Мы его видели в фильме Юрия Озерова "Солдаты свободы". Н-да. Но этот ещё лежащий портрет маркирует новое время, где всякой реальной партизанщины просто не будет, не может быть, потому что врагов будут назначать, в порядке общей очереди. Вот такая плотность фактуры у шедевра романтического кино, с его метафорами и символами. После этого ничего не оставалось, кроме как посмотреть в "Островах" фильм Ирины Изволовой про Цибульского. Достойная работа. И уже никакой политики. Только пластика, чёрные очки, и у живых коллег - плохо скрываемая ревность к посмертной славе польского гения.

Oct. 31st, 2013

После Самары, Иркутска, Екатеринбурга, Калуги, наш с режиссёром Викторией Лопач документальный фильм "Отец в командировке" был показан в Москве, в Библиотеке им.Эйзенштейна. Вчера. Состоялась первая настоящая дискуссия. А на 10-е декабря в Доме кино уже назначена официальная премьера. До этого получили приз телеканала "Страна", - в номинации "лучший научно-популярный и просветительский фильм", стало быть, по этому каналу уже покажут. В общем, есть надежда на то, что у картины нашей будет своя собственная - в том числе и зрительская - судьба. Спасибо всем, кто переживал за нашу работу и болел за неё. Теперь, надеюсь, смогу писать в ЖЖ регулярнее.)) Потому что как бы сама собой начала писаться всё-таки книга: Телевидение и критика, 90-е - нулевые. Или от "Документального экрана" к "Документальной камере". Это ретроспективный обзор и анализ телепрограмм по кино, сделанных критиками, разговор об эволюции и практическом исчезновении данного типа "контента" (мы с Петром Шепотинником и его "Кинескопом", насколько я знаю, остались практически единственными, кто продолжает работать для ТВ). Зато появились и бурно развиваются интернет-формы кинолюбительского общения, остались радиопрограммы и т.д. В общем, воспоминания очевидца будут не очень лишними. Фрагменты из этой книги надеюсь здесь публиковать.
Очень возможно, что сейчас, с небольшими перерывами, снова начну писать в ЖЖ. По ряду причин не смог этого сделать с начала этого года, хотя собирался и обещал. В принципе пишу много почеркушек в разных жанрах, и это больше похоже на рефлексы (и рефлексии) "собаки Павлова". Но есть много такого, о чём хочется сказать именно здесь, "наедине со всеми". Начинающиеся показы "Отца в командировке" - один из таких сюжетов, но не единственный. Очень благодарен вам, то есть всем тем, кто эмоционально поддержал эту работу ещё в самом начале съёмочного периода, когда мало кто верил в её полноценное и тем более - бесцензурное осуществление. В Живом Журнале - поверили.
18-го сентября наш с режиссёром Викторией Лопач, операторами Ильёй Волковым, Владимиром Хизовым и Александром Горносталем фильм был показан в Самарском Государственном Университете. Было больше трёхсот человек, в основном девушки в диапазоне от 18 до 23-х, но и парни тоже. Это уже настоящая премьера. Вместо запланированных двух часов разговаривали три с половиной. Реакция была замечательной, вопросы - глубокими и точными. Я очень счастлив. Теперь, 29-го сентября, если ничего не помешает, -Иркутск, а потом, 3-го или 4-го октября, - Екатеринбург. Этот замысел "центрировал" биографию очень долго, практически с 86-го, когда фильм был задуман. Теперь надо начинать жить заново.
12 августа – пересматривал «Стратегию паука» Бертолуччи, сюжетная ситуация – обратная нашей с отцом. Очень полезно. Ещё когда только вспомнил картину, решил, что «канцониетты» и музыка Верди (Риголетто) – будут, с одной стороны, на титрах, а с другой, - в тех местах, где будет фигурировать его памятник. И ещё – две реминисценции у Тарковского: когда парень сидит на вокзале, а поезд НИКОГДА не придёт, перед этим окончательным выводом вдруг трое на дрезине, толкают её (как в «Сталкере»). И потом, когда сына слушают – как статуи на площади – уже почти буквально, как цитата, эта мизансцена в «Ностальгии» (сцена самосожжения Доменико). Вот! И эти же тонкости – в главу 3-ю, контекст 60-х и «новых волн» моей монографии «Сквозь дыры в железном занавесе»..
24 августа, пятница
Написал в ФБ, постфактум. Впереди опять бессонная ночь, хотя уже намного легче, - спасибо Александру Щёголеву за НУРОФЕН. Зато придумал, как сделать "испанский эпизод" из нашего фильма. Вкратце, суть в следующем. На дворе 1969-й год. Понятно, что за мутное, склизкое время. Однако отец получает в марте звание Героя соцтруда, и отправляется на YI Конференции Федерации европейских биохимических обществ, в Толедо, с заездом в
Мадрид. Он уже поставил себе безошибочно смертельный диагноз. А нам с мамой ещё не сказал об этом, хотя мы оба чуяли беду, но приписали её другим обстоятельствам. Итак, фактически один, в незнакомой стране, он должен был принять, может быть, самое важное решение, и всецело на себя ему подчинить. И вдруг - логика гениального учёного, привычно организующая каждый час его жизни, исчезла. На него обрушилась Испания, точнее, Мадрид, с его жизненной силой, сумасшедшим потоком энергий, - тем, что уже после Франко, назвали "мовидой", по контрасту с навеки неподвижным средневековым Толедо, где он гулял и снимался неожиданно много на фоне старого города, смотрел Эль Греко, спорил, и уже собрался было в небытие. А дальше -ещё одно потрясение: Прадо. Преданно любивший Сезанна, он вдруг открывает в огромном объёме Гойю, Веласкеса, Мурильо, но главное - Сурбарана. И, как нам с матерью стало ясно потом, всё, увиденное им, подсказало, как можно уйти победителем. "Смонтировав" на бумаге несколько фраз сценария, я остановился в полнейшем бессилии и тупом ужасе. Что я могу?! Что я помню?! Жалость к себе?
И тут пришла музыка. Вот ЧТО должно звучать в этом месте за кадром: гениальная "Испанская песня" Сергея Курёхина, из фильма Олега Тепцова и Юры Арабова "Посвящённый" - с её понятой заново, обнажённой болью, и - беззащитной пред мыслью, почти преступной радостью бытия, которые слились в рвущемся откуда-то из глубин огненного Чистилища женском голосе - под гитару.

Реакция читателя, Нины Барсуковой.

Потрясающе! Это не заметка, Андрей, это стихи в прозе, миниатюра, наполненная мощной энергетикой! Это надо публиковать!

Андрей, я никогда не сомневалась в глубине Вашего подтекста, без которого не получится ничего. Конечно, это не просто - обозначить на полях сюжета такие глубоко личные и, в общем-то, болезненные состояния. Но для этого и существует искусство. Мне очень приятно, что Вы поделились со мной своей концепцией фильма об отце. Это важно для меня. Спасибо, дорогой Андрей!


Мой ответ.
Спасибо,Ниночка, я уже понял, что должен быть, безотносительно к рабочему сценарию, по которому будем, надеюсь, дальше снимать картину, ещё один, чисто авторский, включающий размышления о моём состоянии в момент погружения в прошлое, - где
помню точно, что было, где - не совсем. Этот же кусочек, скорее, отправная точка для построения эпизода. Если раскрыть скобки, скрытые за экспрессией, изложение сюжета займёт страниц 6-7, там ещё кое-что надо просто узнать. Но очень рад, если Вы считаете, что я вышел за рамки функционального значения этого текста. Может, даже лучше именно "на полях" сюжета оставлять такие вещи, чтобы не терять само состояние. Его же не экранизируешь, как раз тот самый душевный стриптиз и получится. Не я ведь герой этой истории, - наоборот (вдумайтесь!) единственный оставшийся в живых свидетель, к тому же принципиально отказавшийся от права документалиста реконструировать то или иное событие, чтобы не было туфты, дурной телевизионщины, беллетризма по принципу "он сказал, она ахнула и повернулась". Напряжение между подтверждаемым фактом - и памятью о том, что исчезло, в принципе, навсегда, а я лишь ловлю след пролетевшей птицы, - это и есть полюса моего рассказа. Не степень приближения к некоей заранее данной "истине" , а сам рассказ, где "правда жизни" не должна противоречить "правде искусства". Но это - к слову. Рад Вам.
7 сентября – смонтировали ролик для питчинга в Амстердаме. Впервые появилось ощущение, что начали делать кино.
Дальше – пауза: 18-го вылетели с Дашей Хреновой и Володей Хизовым в Благовещенск, потом в Хайхэ и Харбин – на поезде, потом в Екатеринбург. Там 3-го был очень хороший разговор с Ирой Уральской о том, как снимать близких (у неё уже был фильм «Династия: кино длинною в век). До этого, ещё в конце августа, был разговор с манским на ту же тему. Оба говорят – «потрясающе интересно». Манский: «Фильм есть остаётся его только сделать».
С 10-го октября – уже настоящее начало. Позвонил Вике Лопач, она, оказывается, переезжает в Москву! Сейчас определяется с датами поездок в Швецию и Испанию, как в одну экспедицию.
20 октября – в ночь на 21 –е - в ЖЖ вывесил 1-ю часть заявки на фильм, о чём оповестил публику несколько раньше и сразу же получил отклики: «Интересно!». Сейчас молчат. Возможно, ждут продолжения.
7 ноября. Вечер. Публикую Фрагмент второй ДНЕВНИКа СЪЁМОК "Отца в командировке". Продолжаем работать над фильмом. Готовимся к поездке в Швецию и Испанию. Сейчас пересматриваю фотографии, оставшиеся от поездок отца в те же самые страны, и определяю места, которые мы должны будем снять теперь. А события и разговоры последних месяцев отцовской жизни приходят сами собой, хотя одно время казалось, что всё уже вспомнил и ос
талось только записать в сценарии. Вот ещё один рассказ отца - о впечатлении от корриды. Он сказал нам с мамой, вернувшись из Испании: "Если ещё хоть раз нас бы сводили на бой быков, я бы захотел совершенно неукротимо, чтобы на этой арене были уже не тореадоры с быками, а христиан со львами. Рождалось такое чувство, пока шло это зрелище". Да. Никакой Хемингуэй столь ясного приговора себе - гуманному существу - не произнёс бы. Трезвое самонаблюдение учёного: будто на нём вот-вот тоже поставят эксперимент. ...Ниже - заметки директора картины о потенциальных съёмочных объектах, и цитаты - "картинки", увиденные в своё время нейтральным глазом кинокамеры-туриста. А нам предстоит поймать в объектив и снять - Что?

14 ноября. Приехала Вика. Начинаем работать по-настоящему.
Конец Дневника № 1.
Продолжение, уже во многом иное по структуре и содержанию, возможно, последует?
19-го утром уезжаем в Швецию и Испанию, после 6-го - в Ригу...
28 июля – слушал Рахманинова, не столько как композитора, сколько как пианиста. Грандиозно. К сожалению, запись неважнецкая – пластинки старые. Но «Вторая Венгерская рапсодия – очень даже. Написал об этом пост, и получил кое-какие отклики.
Вот пост.
Любимые композиторы родителей, - Рахманинов, Брамс, Вагнер, Прокофьев, Шуман (конкретно "Карнавал"), Лист. У мамы ещё Чайковский и Шопен. Начинаю думать о музыке к нашей картине "Отец в командировке". Слушаю Рахманинова-пианиста. Что он вытворяет со "Второй Венгерской рапсодией" Листа! ...А первые кадры сняли ещё два года назад, в Вильнюсе, новые - в этот четверг - на Новодевичьем. Благодаря, а не вопреки. Всё равно не остановимся.
А вот отклики:
Рахманинов! (Людмила Осипова)
‎"Карнавал" Шумана! (Астрида Монгирд).
И – мой ответ обеим.
Людмила и Astrida, очень приятно получить от вас идеи. Но сейчас -думаю не столько о той музыке, которой предстоит быть в фильме, сколько та звуковая среда, в которой рос я сам, - вместе с живописью Сезанна, поэзией Хлебникова, "Осенними листьями" Ива Монтана, которые мать играла на пианино по нотам, подаренным ей на концерте Маэстро, с автографом. Это живущие в воспоминаниях образы родительского мира, и ещё вопрос, надо ли их переносить на плёнку. Преждевременный разговор. Пока что -для меня слушать их музыку - это не более, чем настраивать внутренний инструмент. Но и не менее. Спасибо!:-))
Шум по поводу «реформы» продолжается, Коля Макаров роет землю.
31 июля. – написал пост.
Сегодня - день памяти мамы. Ушла через месяц и четыре дня после отца, 42 года назад. Недавно у Бергмана (сейчас готовим программу о нём) прочитал, что он "был нежеланным ребёнком, созревшим в холодном чреве и рождённым в кризисе - физическом и психическом". В этом смысле можно сравнивать, - в моём случае - всё наоборот: меня хотели, любили, и 15 лет жизни с родителями, при всех драматических коллизиях, были счастьем, потому что они сами любили друг друга. Ма тоже должна быть в нашей картине об отце, и светить отражённым светом.
Потом, комментируя ответы, добавил:
Отвечая Ирине Павловой, - «Ты так рано остался один? О Боже... как тяжело... ((( Светлая память».
- Как сказать, Ира, - "один". Нас, мягко скажем, оставили практически все друзья семьи, которые у маминой постели (она долго и тяжело болела, и отец сам её лечил и поднимал после паралича, за время которого она защитила докторскую и выпустила нескольких кандидатов наук), клялись в вечной любви. Её тут же уволили с работы, резко сократились деньги. Но вот потом рядом с твоим покорным слугой оказалось столько хороших людей! А когда её хоронили, пришли все дворничихи и медсёстры, жившие и работавшие в нашем доме. Вот они и были рядом со мной в тяжёлые минуты. Всех благодарю. Всех помню.
И ещё – это опять Ирина, две реплики подряд:
Андрюш, это имени твоего папы ин-т биохимии?
Я просто подумала, какой ужас так рано остаться без матери... а потом и без отца. (((
-Да, Ира - Институт биоорганической химии, им. М.М.Шемякина и Ю.А.Овчинникова, что на ул. Н.Н.Миклухо-Маклая (тогда он был на Вавилова), - науки, которую он с коллегами в общем-то и создал. А мама ушла через месяц ПОСЛЕ отца, а не "до". Друг за другом. Как раз и клялись-то друзья дома в вечной любви, можно сказать, у её кровати, чуть ли не рыдали. Я всё видел и понимал. естественно, как сейчас говорят, " никто никому ничего не должен". Но родители так успели воспитать, что ощущение собственного (совершенно добровольно принятого на себя) долга не покидает всю жизнь. Именно в силу того, что удивительное отношение ко мне уже ПОТОМ, было совершенно бескорыстным. Если бы отец успел обнародовать архив, касающийся репрессий в отечественной биологии, который он собирал, его и наш с мамой статус, как ты понимаешь, резко бы изменился. Но ЕГО похороны были по первому разряду. Более того, диссидентом (в том смысле, которое утвердилось в 70-е), он не был, нашу любимую фронду терпеть не мог, потому что понимал реальную опасность того, что делал, при полной нашей поддержке. Совсем точно, Ира: если можно так выразиться, он был патриотом своей науки. Жаль, что они с Исаичем на этот счёт не поговорили. Иначе, возможно, известный тебе наверняка пассаж об учёных - прикормленных рабах - в "Телёнке" был бы, возможно, чуть-чуть иным. Вот такая история.
И дальше с Катей Кладо о том, что история отца – это часть истории страны, делать всё надо обязательно.
Она потом написала:
Да, мне очень близки твои чувства касательно памяти о родителях. И эти чувства, испытываемые много лет, просто должны у тебя выплеснуться в фильм. Тем более, что речь идет не только о личной памяти, а об истории страны в таком интереснейшем аспекте. Помню, в перестройку я была на вечере ученых-генетиков, переживших многое в известные времена гонений на генетику. Какие там были старики!
Я ответил: Да, Катя, - и если не ошибаюсь, именно этот вечер снимала покойная Елена Саканян, - мы уже были знакомы, она ведь по первому образованию биолог, знала отца, естественно, и уже в самом начале перестройки решила добиться научной и гражданской реабилитации Тимовеева-Ресовского. Тут и "Зубр" гранинский вышел.Это всё были потрясающие люди. А фрагменты вечера, о котором ты пишешь, Нелли (так её звали друзья) как раз процитировала в своём последнем фильме о Тимофееве "Любовь и защита", он точно есть в торренте, и ты сама, если захочешь, сможешь проверить, тот ли. Думаю, тот.
И Катя уточнила – «Это был вечер, если не ошибаюсь, в Доме Актера на Тверской». Так закончилась эта сегодняшняя переписка. Она «понравилась» 48 пользователям, и мои последующие реплики отметили, соответственно, 10 и 6 человек. Это – аудитория.
9 августа – всё это время в напряжённом ожидании ответа по субсидиям. Думается плохо. Но хороший повод окончательно решить, что работа над фильмом всё равно будет продолжаться. И вдруг – ответ: всё в порядке! Вперёд! Вечером ужинали с Аней Каминской, и я отвечал на её совсем не праздные вопросы, кое-что вспомнил.
(Окончание следует)
Фильм "Отец в командировке" – рабочий дневник (даты, мысли, планы, этапы).
Теперь хочу показать, как начиналась работа. Написано это как "для себя", так и для режиссёра Виктории Лопач. Никакой правки текста. Не счёл возможным выкинуть "испанский эпизод", теперь будет понятней контекст, в который он попадает. Поехали.

19-го июля – вечером в Госкино было официально сказано, что «Отец в командировке» получил господдержку. Тогда же – совершенно бездоказательный разговор о том, что несколько заявок – явный плагиат. К нам это, естественно. Не относится, но есть опасность, что завернут всё на переголосование. Нехороший Ханютин! Он инициировал эту историю. Естественно, мы в тревоге. Ждём развития событий.
20 июля – встал с намерением работать всё равно. Достал письма. Первое – явно после операции, написано ещё неровным почерком, не все слова понятны. Е.М.Стишова прислала письмо с первым поздравлением, написала: «Божий промысел».
23 июля – на сайте Минкульта объявлено: на фильм дают деньги. Вечером на ФБ вывесил пост следующего содержания:
«Наконец-то, с третьего захода, получили мы субсидии на главное дело жизни (моей, конечно:-)):фильм об отце. Personal documentary. Сегодня объявили на сайте. Страшно: вдруг заболтал идею, или просто перегорел? Так ведь бывает: проверим. Перечитываю письма. Ком застрял в горле. Спасибо друзьям за поддержку, - постоянную, внешне почти незаметную, бесценную,- все эти годы, пока готовился, ждал, пока мы снимали отдельные кадры. И рад очень за тех, кто тоже сможет в этом году запуститься. А до реальной экономической свободы нам всем, галерникам документального кино, как до Луны: ещё жить и жить».
24 июля - половине пятого вечера: 71 человек это дело одобрили, 19 – поздравили, с разными хорошими пожеланиями. Лучшее – Ольги Арлаускас, самое необходимое – Марины Авидан. Вчера ночью нашёл образный ход с Ашхабадом, - маминым обмороком в аэропорту, с которого всё и началось: не надо буквального, иллюстративного Ашхабада. Нужен Токио, где отец в это время как раз был и откуда прилетел. Токио нужно брать из фильма Куросавы «Злые остаются живыми». Несколько кадров, - ужас мегаполиса, спёртый воздух и смертельные страсти – всё там есть. Володя сам решил быть директором фильма. Ну и отлично. И ещё: нашёл книжечку об отце, изданную под редакцией акад. Несмеянова: про Испанию там всё, что надо, цель визита объяснена, про Швецию – ни звука. Тоже понятно, почему. Надо только объяснить.
Отправил письмо на Студию, на имя продюсера Владимира Голикова, который, видимо, будет фактически и директором.
Володя!
Это прямо из Заявки на два фильма, эпизод первый, - описание движения камеры и значение эпизода в общей структуре нашего фильма, практически - начало. Видимо, простым пропуском здесь не обойтись, хотя снимали мы тогда легко. Плюс к описанному ниже эпизоду нужна, собственно, могила, во всех ракурсах, включая поъём камеры в небо, снизу вверх. И кадры твоего покорного слуги у этой могилы, в три четверти, с наездом через плечо, и, соответственно, отъездом. Место удобное, тихое. В четверг может прийти кто-нибудь из Института, хотя обычно они навещают отца в день смерти, 26 июня.
И ещё. Хочу продумать возможность съёмки хотя бы по части траурного маршрута, - из ворот Академии Наук на Ленинском проспекте, даже не заходя пока в само здание, чтобы смонтировать с Новодевичьим. Текст тут, помимо того, что в заявке, рассказывает об обстоятельствах, - хотел пойти весь класс, чтобы меня поддержать ( у нас как минимум пол-класса перебывало в гостях на разных моих днях рождения), а взяли только трёх отличников.:-))))!!!!. Буду стараться писать текст заранее, здесь именно эта система будет удобнее для монтажа, потому что история чёткая по сюжету.

Эпизод 1.
Новодевичье Кладбище, возле могилы Михаила Михайловича и Гали Павловны Кугатовой-Шемякиной, куда мы (повествователь и зрители) движемся так же, как шла официальная похоронная процессия со всеми официальными лицами, в ней участвовавшими (тогдашним президентом АН ССССР М.Н.Келдышем). Там мы узнаём, что последовало за этой смертью, - уход из жизни Г.П.Кугатовой-Шемякиной и соответствующие санкции государства (увольнение с работы, лишение машины и спецснабжения, а после её смерти – и квартиры). Что здесь причина, что – следствие принятого решения? Загадка, однако, загадана. Это первое «самоубийство», о подлинных мотивах которого мы пока можем только догадываться.

Это же письмо перебрасываю в рабочий дневник, который веду с 19 июля. На Олжасе такая система очень помогла сорганизоваться.
Понимаю, что лучше начать с появлением первых денег. Просто здесь "уходящая натура", - лето, конец июля - начало августа.
Прорвёмся!
Всем привет.
Твой АШ.
Пересмотрел «У стен Малапаги» Рене Клемана – любимый фильм отца (один из трёх). Впечатление сильнейшее. Особенно в нашем случае важна тема ребёнка, который пытается «восстановить прежнюю гармонию отношений» с матерью, и неловко обманывает её, говоря, что «Пьер уехал сам». Минуты отчаяния девочки наедине с самой собой – потрясающие. И, естественно, любовь и усталость Миранды и Габена. Хорошо написано о фильме в книге И.Соловьёвой и В.Шитовой «Жан Габен» (1967), - отец выписал через спецраспределитель, и прочитал.
25 июля – первый уже настоящий день съёмок – на Новодевичьем. Легко разрешили. Сняли всё, что хотели: и сам памятник, и подходы к нему. Нашёлся образ: шпиль здания Университета, который «перечёркивается» несущимся товарняком. Это был своеобразный знак. Настроение приподнятое, но в каком-то смысле сложное. Разные чувства смешиваются. В любом случае: начали – ровно через 105 лет со дня рождения отца, и через 42 года и один месяц со дня смерти. Показал Володе книжечку с датами. Относительно средств: министр Мединский до сих пор читает список победителей. Вот будет номер, если всё зарубит! Зависть, ревность, постоянное чувство ущемлённости сделают своё дело, а выиграют всё равно другие, - провокаторы. Но это уже вечерние мысли. Работать! Володя «присвоил» фильму статус спецпроекта – в любом случае, ищем деньги!
(Продолжение следует)
ДНЕВНИК СЪЁМОК "Отца в командировке". (Фрагмент второй). Продолжаем работать над фильмом. Готовимся к поездке в Швецию и Испанию. Сейчас пересматриваю фотографии, оставшиеся от поездок отца в те же самые страны, и определяю места, которые мы должны будем снять теперь. А события и разговоры последних месяцев отцовской жизни приходят сами собой, хотя одно время казалось, что всё уже вспомнил и осталось только записать в сценарии. Вот ещё один рассказ отца - о впечатлении от корриды. Он сказал нам с мамой, вернувшись из Испании: "Если ещё хоть раз нас бы сводили на бой быков, я бы захотел совершенно неукротимо, чтобы на этой арене были уже не тореадоры с быками, а христиан со львами. Рождалось такое чувство, пока шло это зрелище". Да. Никакой Хемингуэй столь ясного приговора себе - гуманному существу - не произнёс бы. Трезвое самонаблюдение учёного: будто на нём вот-вот тоже поставят эксперимент. ..Нашли фрагменты съёмок корриды в чужом материале, чтобы ориентироваться заранее в потенциальных съёмочных объектах. Перед нами - умеренно выразительные "картинки", увиденные в своё время нейтральным глазом кинокамеры-туриста. А нам предстоит поймать в объектив и снять - Что?
Воспроизвожу для друзей, следящих за нашей работой, первый фрагмент ДНЕВНИКА СЪЁМОК (это было опубликовано в ФБ больше 2 месяцев назад). Итак. Придумал, как сделать "испанский эпизод" из нашего фильма. Вкратце, суть в следующем. На дворе 1969-й год. Понятно, что за мутное, склизкое время. Однако отец получает в марте звание Героя соцтруда, и отправляется на YI Конференции Федерации европейских биохими
ческих обществ, в Толедо, с заездом в
Мадрид. Он уже поставил себе безошибочно смертельный диагноз. А нам с мамой ещё не сказал об этом, хотя мы оба чуяли беду, но приписали её другим обстоятельствам. Итак, фактически один, в незнакомой стране, он должен был принять, может быть, самое важное решение, и всецело на себя ему подчинить. И вдруг - логика гениального учёного, привычно организующая каждый час его жизни, исчезла. На него обрушилась Испания, точнее, Мадрид, с его жизненной силой, сумасшедшим потоком энергий, - тем, что уже после Франко, назвали "мовидой", по контрасту с навеки неподвижным средневековым Толедо, где он гулял и снимался неожиданно много на фоне старого города, смотрел Эль Греко, спорил, и уже собрался было в небытие. А дальше -ещё одно потрясение: Прадо. Преданно любивший Сезанна, он вдруг открывает в огромном объёме Гойю, Веласкеса, Мурильо, но главное - Сурбарана. И, как нам с матерью стало ясно потом, всё, увиденное им, подсказало, как можно уйти победителем. "Смонтировав" на бумаге несколько фраз сценария, я остановился в полнейшем бессилии и тупом ужасе. Что я могу?! Что я помню?! Жалость к себе?
И тут пришла музыка. Вот ЧТО должно звучать в этом месте за кадром: гениальная "Испанская песня" Сергея Курёхина, из фильма Олега Тепцова и Юры Арабова "Посвящённый" - с её понятой заново, обнажённой болью, и - беззащитной пред мыслью, почти преступной радостью бытия, которые слились в рвущемся откуда-то из глубин огненного Чистилища женском голосе - под гитару.